Валерий Гаврилин

Нервные узелки на память


Это была всего лишь формальность, после которой главное - неизбежный и всеми ожидаемый банкет. Официальное и масштабное событие - Большой фестиваль ленинградской музыки можно было считать практически завершенным: все громкие премьеры состоялись, рецензии в свежие номера газет и журналов отправлены, отчеты составлены. И вот - последний камерный концерт, который ничего уже не значил, от него не ждали ни открытий, ни удовольствия. На афише – имена неизвестных композиторов, в зале, правда, сплошь мэтры, среди которых Шостакович, Свиридов, на сцене – певица Надежда Юренева. На её счету – десятки премьер, она не боялась сложной современной музыки, с атональностями, дисгармониями. Но это сочинение не было похоже ни на одно, спетое ею до того. Странный образ безумной девы. Что за этими непонятными обрывками музыкального и поэтического сознания? Почему текст такой грубый и даже неприличный, а вокальная партия – почти неисполнимая?

006.jpg

На репетициях Юренева несколько раз даже бросала ноты в сердцах, отказывалась петь, спорила. Почти уже от безысходности – написанная музыка должна звучать – спела фрагменты на концерте в Ленинграде… И – сверх-неожиданный для нее триумф. Интересно, как примет «Русскую тетрадь» Москва? Автор – Валерий Гаврилин – в зале. Он и на этот раз не уверен в успехе, хотя уверен в том, что это музыка написана правильно - так, как нужно. А нужно, по его твердому убеждению, так, как будто свежая чужая человеческая боль как клубок из железных обрезков застряла где-то в середине горла - это ужасно больно. И он садится за рояль – из-под пальцев выходят звуки непривычные - сильные, пронзительные, глубокие. Это голос чужой боли. Голос незнакомого ему ученика 10-го класса ленинградской школы Руслана Парменова. Он умер, так и не успев полюбить. И эта боль стала гаврилинской болью, стала болью его музыки, его «Русской тетради».

Этот концерт в Москве, в 1966-м году, стал началом триумфа Валерия Гаврилина. Маститые и известные спешили поздравить его. Шостакович плакал, уверяя, что эта вещь – на уровне большой классической музыки. А Георгий Свиридов, заметив эти редкие слезы в глазах Дмитрия Дмитриевича, и сам эмоционально и очень взволнованно всем говорил: «Появился гениальный композитор». Спустя год Валерию Гаврилину присудили Государственную премию имени Глинки – за все ту же «Русскую тетрадь». А он в дневнике написал: «У меня появились друзья и враги. И я понял, что как композитор я состоялся». Гаврилину было тогда 28 лет. И чуть позже он снова напишет – не разочарованно ли?: «Слава – как муха. Садится и на розу, и на навозную кучу».

001.jpg

Многие говорят: все, что ему причиталось, Валерий Гаврилин получил сполна еще при жизни. Первое звание – Заслуженный РСФСР в 40, народный – в 46. Его почти не критиковали, не писали о том, что вместо музыки у него – сумбур, все его премьеры принимали взахлеб. Восторгались «Перезвонами», смотрели и слушали балет «Анюта» - определенно-четкую выраженность чеховских образов с Максимовой и Васильевым в главных партиях. Коллеги по цеху признавали за ним особое место в своем ряду – почвенник, музыкальными корнями приросший к земле. Казалось – чего еще желать? Но душа была не спокойна, Дневник Валерия Гаврилина – а он вел его всю жизнь – вместилище ремарок, образов, наблюдений, в которых много правды – о себе и о других. Много нервных узелков на память – как он сам говорил. Первый узелок - это первая музыка в его жизни – плач, переходящий в вой женщин, провожавших на фронт своих мужей. Гаврилин всю жизнь помнил свое детство на Вологодщине – без отца, погибшего в Великую Отечественную. Помнил мать – убежденную коммунистку, посаженную в 1950-м, за несколько мешков зерна, что сберегла детям – даже не своим, а тем, что были в интернате, которым она руководила. Потом были детдом, ленинградский интернат, одиночество, порой - депрессии. Он даже хотел отравиться – серой со спичек. Настрогав их в воду, настаивал этот раствор два дня – где-то вычитал, что так правильно. Когда уже решил выпить и попрощаться с этим миром, увидел, что вместе с серой в нем плавают и кусочки дерева – строгал неаккуратно. Страх заболеть аппендицитом победил - попытка суицида была отменена. Он помнил, как влюбился в свою воспитательницу, Наталью Евгеньевну Штейнберг. Она была старше, но красива, хороша, и он сразу понял – он женится, и именно на ней. Гаврилин добился своего – неслучайно его звали в интернате «Валера Великий» – Штейнберг стала его женой. Через год родился сын Андрей, началась настоящая семейная жизнь – с пеленками, съемными квартирами и… проблемами в Ленинградской консерватории. В классе у Ореста Евлахова Гаврилину было непросто – педагог его не понимал, ругал за недисциплинированность, пропуски занятий. И, наконец, на экзамене, куда Валерий принес «Первую немецкую тетрадь», - и вовсе решил поставить все точки над i и отчислить нерадивого ученика. Евлахова не волновало – или он не знал? – что молодому композитору приходилось бегать по разным работам, а единственная пара обуви Гаврилина расплавилась в духовке газовой плиты, куда он ее положил, чтобы подсушить. Накануне экзамена Валерий обжег гортань горячей картошкой, которую имел неосторожность второпях заглотнуть. И вот так, шепелявя и шамкая языком, показывал студент членам кафедры композиции «Первую немецкую тетрадь». Евлахову не понравилась, но за цикл решительно вступился другой преподаватель. И хотя его первую Немецкую тетрадь отстояли, а чуть позже и признали как вполне состоявшееся и интересное произведение, Гаврилин всегда был убежден, что «на экзамене по сочинению в консерватории – как будто вы в гостях в сумасшедшем доме, и в честь вас играют музыку». Это ощущение особости, готовность к тому, что коллеги тебя не понимают, остались у Гаврилина как еще один узелок на память. Друзья–композиторы находили странным его желание не писать высокоумных сонат, «квартетов-шмальтетов». Побывав на концертах тех же друзей-композиторов, Гаврилин метафорично записывал впечатления: «Опус: схватка автора со слушателями. Автор победил. Слушатели позорно отступили. Больше они не придут». Друзья-композиторы обижались, когда в гаврилинском интервью читали: «Среди моих друзей – бригада могильщиков Красненького кладбища» - этот круг их никак не устраивал. А он тянулся к простым людям, к земле, от которых ушел так далеко географически, но не душой. В Дневниках писал: «В костюме, галстуке и очках – я просвещенный, европейски образованный музыкант. А как остаюсь в чем мать родила, да сижу дома, да брожу невесть где – так мужик мужиком, из вологодских. И нет тогда счастливее меня никого в целом свете».

004.jpg

Это разъединение, душевная двуязыкость заставляли его страдать. Он не принял развала Советского Союза, образы нового времени ему не нравились. Гаврилин находил истину в вине и в мыслях о том, какой должна быть настоящая музыка. Описывал то, что видел: «Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети». Это был еще один нервный узелок на память.

005.jpg

Таких узелков у него накопилось слишком много. Наступил январь 1999-го года – юбилейного для композитора. Уже готовились праздничные программы из гаврилинских сочинений. Готовились премьеры – многое Гаврилин еще держал в голове – он всегда записывал только готовые партитуры. Иногда пошаливало сердце - позади было два инфаркта. Композитор и над ними предпочитал стихотворно шутить: «Хоть заботы мои титанические, но болезни мои ишемические». 24 января был одним из любимых дней Валерия Гаврилина. Это был день рождения его жены – Наталии Евгеньевны. Потом – вот беда - мороз резко сменился на оттепель. Все знают: для сердечников это – катастрофа. И она случилась – 28 января. И те последние сочинения так и остались, как узелки, - только в памяти Валерия Гаврилина.

Елена Казанцева
О нас Контакты Mediakit Hecho a mano Manofactum